В глубинах неба [litres] - Станислав Цыбульский

автомобиля. Голова крупная, с покатым лбом и тяжелыми надбровными дугами, укрывающими глаза от травм. Мальчик включает фигурку, дожидается коннекта с Сетью. На идущем в комплекте планшете в развернувшемся на экране виртуальном меню видит длинный список всего, что игрушка умеет.

Видеостена шумит, как море, голоса – словно крики чаек, окруживших жертву. Невозможно разобрать ни слова. Толпа движется, закручивается водоворотом в центре съемочного павильона, но никто не спешит успокаивать ее или же просто боится попасть под горячую руку.

В прихожей раздается голос умного дома: кто-то пришел. Наверное, это отец – он говорил, что задержится на работе. На лице мальчика появляется радостная улыбка и тут же гаснет. Он вскакивает, в одной руке фигурка, другой хватает коробку, долгую секунду стоит, не зная, что делать. Наконец быстро и суетливо прячет коробку в куче использованной обертки, но не успевает с фигуркой. Когда входит отец, мальчик просто убирает игрушку за спину. Она слишком большая и предательски торчит, но ребенок этого не видит.

Отец снова устал на работе: у него серое лицо и покрасневшие глаза. Когда он видит сына, на его губах появляется добрая улыбка, прямо как раньше, когда он еще не начал задерживаться, когда они еще не ругались с мамой, когда… Тут отец видит игрушку.

– Это что? – с угрозой в голосе спрашивает он. – Откуда?

Мальчик старается спрятать подарок, но рука, протянутая, чтобы потрепать его по голове, и замершая, уже выдергивает из слабых пальцев пластиковую фигурку, неосторожно задевая физический сенсор. Раздается записанный жизнерадостный голос: «Привет! Это я, твой работящий сосед! Я умею…»

Лицо отца багровеет, кривится, брови сходятся на переносице. Он держит игрушку двумя пальцами, словно это дохлая крыса. Мальчик замирает не дыша. В груди мужчины зарождается низкий животный рык.

– Я говорил! Чтобы ни одного! Ни одного в доме!.. – рычит он, и слова тяжело падают с высоты. – Кто принес?! Я тебя спрашиваю: кто принес в дом это… это дерьмо?!

– Дядя Сергей, – бормочет застывшими губами мальчик и в ужасе закрывает глаза, когда рука отца с зажатой в ней фигуркой взлетает над его головой, но тот лишь с размаха швыряет игрушку об пол.

– Вот так! – Он поднимает и опускает ногу в тяжелом ботинке. Пластик звонко трещит под подошвой, искрит электронная начинка. Что-то замыкает, и мальчик в последний раз слышит бодрое: «Привет! Это я…»

* * *

Я спустился обратно, прошел через белый холл. Виртуал проводил меня до дверей, все с той же призрачной улыбкой дождавшись, пока я выйду на улицу. Войцех сидел в прижавшемся к стене карте, кивая в такт слышимой только ему музыке, длинные пальцы барабанили по рулю. Увидев меня, он жестом оборвал воспроизведение и громко сказал:

– Ну что, как там наши главари? Такие же жирные, как в новостях, или хуже?

Он рассмеялся, показывая, что шутит. Я мотнул головой, пояснил, забираясь на пассажирское сиденье:

– Я еще не успел заглянуть в местные сети, так что без комментариев. Вот адрес, у нас убийство.

– Кто? – Войцех тут же стал серьезным. – Но если убийство, то какие-то разборки среди своих? Ножом в жабры – и вопрос решен.

– Нет, – ответил я, бегло просматривая данные по преступлению. – Убит управляющий ремонтными мастерскими, здесь, на станции. Застрелен в своем кабинете. Гони!

Двигатели тихонько взвыли, карт сорвался с места и покатил по улице. Но на этот раз не по опоясывающему станцию коридору, а свернул в неприметный тупичок, оказавшийся герметичным переходом во внутренние отсеки. Здесь должны были располагаться только мастерские и фабрики, большинство складов снабжения тоже размещались отдельно от жилого кольца. В реальности же население Большого Ю и спутников разрасталось так стремительно, что вместо долгого и затратного строительства еще одной жилой станции решили заселить почти непригодные для этого площади на Центральной. Едва откатился в сторону шлюзовой люк, как в нос ударил тяжелый влажный запах. Пахло затхлостью, нестираным бельем и химическим поглотителем углекислоты, который, кажется, здесь распыляли прямо на улицах.

Да, собственно, улиц-то здесь и не было. Куда ни посмотри, взгляд уже через десяток метров упирался в преграду. Контейнеры наподобие тех, из которых состояли дома в жилой зоне, только чудовищно старые и грязные, палатки, огромные, как шатры, тут и там перегораживали проезжую часть, заваленную мусором. Освещение было такое скудное, что взгляд подстроился не сразу, а виртуальной рекламы не было совсем. Мы катили по безжизненной на первый взгляд улице, и я не сразу различил в тени спящих морфов, закутавшихся в тряпье и на тряпье же похожих. Поймав мой взгляд, Войцех сказал:

– Вот так и живут, да. Уже давно обещают новые площади, но, понимаешь, то одно, то другое. И на рабочих станциях постоянно жить тоже запрещают: техника безопасности не велит. Ты не смотри, что пусто: все на смене сейчас. Час назад мы бы тут не протолкнулись.

Карт выкатился на просторную по сравнению с теснотой вокруг площадь. Здесь было относительно чисто, мусор просто растаскивали под стены вокруг и там оставляли. На освобожденных местах я увидел расстеленные прямо на грязном полу тряпки и остатки пластиковых тентов, на которых было свалено что-то, больше всего напоминающее хлам. Это был местный вариант блошиных рынков, все еще кое-где встречающихся на Земле, в основном в Африке. Сходство усиливалось видом самих продающих: худые, изможденные, замотанные в рванину. Войцех кивнул в их сторону:

– А вот представители мелкого бизнеса. Даже крошечного.

– Здесь совсем все плохо? Я думал, контракт покрывает минимальные жизненные потребности.

– Покрывает. – Войцех кивнул. – Минимальные. Если ты здоров и можешь работать. – Он отпустил педаль, и карт замедлился; сейчас мы проползали мимо ряда торговцев, те провожали нас пустыми безразличными взглядами. – Если контракт прерывается раньше срока, работник лишается накопительной части, один голый оклад. Тебе платят только по факту работы. Заболел? Денег нет.

Мы остановились совсем. Я выбрался из карта и присел на корточки, разглядывая хлам. Клапаны от дыхательных систем, водоконцентраторы, поглотители углекислоты, у половины индикаторы использования горят опасным желтым, уплотнители… это только то, что получилось опознать. Части скафандров, выдранные из поврежденных или уничтоженных собратьев, чтобы послужить еще. Я поймал взгляд морфа, водянистый, словно направленный сквозь меня.

– Откуда это? – спросил я у продавца. Тот не ответил, даже не двинулся. – Сколько?

Наугад вытащив из кучи какую-то металлическую емкость с зеленой шкалой на боку, я показал ее морфу. Тот наконец обратил на меня внимание, ответил безразличным тоном:

– Двадцать…

– Даю сто, если расскажешь, откуда это!

– Мог бы и меня спросить, – вмешался Войцех. – Давай, нам пора, поехали!

Тон его мне